ИВАН СОЗОНТОВИЧ ЛУКАШ

ЗЕМЛЯ СВЯТОЙ ОЛЬГИ

литература

И.С. ЛУКАШ

"Земля святой Ольги"

Угол Латгалии

Перезвоны, 1925, №2, стр.42

рассказ

Рассказ-путешествие по Латгальской земле, по городу Аугшпилсу - Вышгороду, по всей Латгалии. Традиции этого края.  История Борисоглебского собора, древнего колокола, который был отлит еще при Иване Грозном, Гришке Отрепьеве. Рассказ о простых людях Латгалии. О Михайловском. которое находится недалеко от Латгалии, о большевистском погроме.

История Святой Ольги, которая именно на этих землях похоронена, именно здесь крещение принимала.

 

Рыжая кобылица Шурка забрасывает шипящий, белесый хвост на шлею.

Дорога твердая, глинистая.

На рассвете, в вагонное стекло, я видел стога в серебристой слюде и побелевший кустарник. На рассвете пал зазимок.

А теперь солнце светло бьет по крепкой дороге. Точно бы и не осень.

Тепло.

Копыта затопали по настилам моста:

- Что за река?

- Лада - река.

Лада... Синяя древлянская Лада, может быть скотьего Велеса-бога лебедь - подружка?

Легкие, синие повороты в зеленой траве, а на том берегу, у самой воды, повалились русские изгороди и желтеют в небе золотые шатры кленов над серыми избами. Уже близко, на взгорье, красный храм. Вот и Вышгородок, Латгальская земля...

Теперь имя вышгородку - Аугспилс. Но это так, на бумаге...

Вывеска "трактир", еще вывеска "чайная". Завалилась  по скату широкая улица, бывшее шоссе Петербург - Рига, упирается краем в синее небо, - как все широкие русские улицы.

Высок Вышгородок, а кирпичный его храм во имя Бориса и Глеба еще выше, на самой макушке... Аугшпилс... Еще в 15 веке стояли тут московитския царя Иоанна Васильевича рати. Держали на макушке сторожевую государеву службу. От них и пошел Вышгородок.

Когда Стефан Баторий двинул на Псков польское войско, пернатое рыцарство, блестящих жолноров, - у вышгородского холма, на погосте, приказано было вешать псковских мужиков, зачем не показали заветных тропинок, слежин в чащобе ко Пскову, брату младшему, господина Великаго Новгорода. Мужики - залешане крестились у пеньковых петель и сами склоняли головы перед палачом - "За дом Пресвятая Богородицы, за русскую землю"...

Такое преданье вышгородская вдова слышало от дедов...

По откосной дороге подымались к Борису и Глебу. А со мной, в шаг, идут годы изгнания - черные от копоти трюмы кораблей, провшивленные легенларные бараки, тифозные палаты, кривые переулки Константинополя, Балканы, Берлин.. Знаю я, какой горючей тоской давит там русские души: увидать бы Россию, какая она...

И вот случай пирвел меня на самый русский рубеж.

У церкви изба звонаря. Сенцы покосились. В бревенчатой стене забито тряпьем окно... Русь.

Вот и звонарь... Красная, темная рубаха выпущена из-под затасканного жилета. Круглая, с проседью борода стрижена в скобку, глаз прищурен пристально, по мужичьи.

Гремят церковные ключи, вроде тех, что побежденные города подносили в старину победителям - узкая дверка на колокольню, деревянная лесенка - плечом трешь о стену - ступени в голубином помете, сверху падает тихий свет - Русь.

С колокольни - даль верст на сорок. В пролетах - ясная синева, внизу золотые вершины кленов, темная чаща погоста, а еще ниже - серые стрелы дорог и бурые, выстриженные пашни и лесистые холма.

- Прямо глядеть - город Остров видать. Отсюда верст тридцать...

У звонаря ветер метет волосы с лица.

- А вот туды, по дорозе вишь, где мельница, - в шести верстах, деревня Заречье, на самой границе.

Ходит со мной звонарь от пролета к пролету.

-Там Елени, а там Дубки, вправо легла, как крутой еж, Святитская гора - она уголок Латвии, а чуть поодаль, за рекой Лжой, гора Бесенятская, - она с деревней Бесеняты за рубежом.

- Где белые церкви светлеют - деревня Гривы. А вот - Решно, тоже в Россеи...

Пролетывают голуби, обдают свистом, свежестью. Сверкает крыло. Ветер ленивый, теплый, дует с Востока.

Над темным краем лесов, уже над советской землей, ходят высокие облака. И ветер - оттуда. Россия огромная, грузная, дышит близко в синеватом тумане.

И нет шестидесяти верст, как уже святые горы, Опочка, сельце Михайловское...

Сельце Михайловское, где давно обгорел старинный пушкинский дом, а гранитный обелиск над могилой расколот и в зияющих кирпичах виден, говорят, гроб Пушкина. Там на ржавые решетки, на гранитную плиту в осеннем запустеньи, чутко падает червонный, лепчатый лист, как и здесь... Близко  за синеющими поволоками тумана спит Пушкин, спит Россия. И я вижу ее небо огромное, тихое.

Приложишь ухо к колокольному шатру, слышишь шум, глубокое шептание.

Я все хочу прочитать вязь букв, литую узкую ленту на колоколах.

- Этот большак - нонешний, Рукавишниковы воздвигали - говорит звонарь, - а этот древний. Подает благовест чистый: серебро.

И удается мне на этом малом, древнем колоколе разобрать древние, припавшие друг к другу, замысловатые буквы: "Великого князя Василия Ивановича Царя и Государя Всея Руси".

Дальше буквы загибаются в пролет, в синеву: туда не заглянешь.

Да, в Аугшпилс, на звоннице Вышгородской, в Республике Латвийской, в 1925 году, висит на стропилах древний колокол, - времен Великой Смуты и Вора Гришки, - тот самый, что, может быть, гудел и дрожал в малиновом перезыве в день венчания на царство Московское отрока Михаила...

Мы сходим вниз под гору, на улицу. А там, охваченные простором, стоят, как столбы, - отец Павел, учитель Михаил Дмитриевич, да "боженец" полковник, а тут маляр  - Евгений Михайлович. Знакомимся.

Учитель в буро-зеленой английской шинели - с лицом молодым, мягким, в пуху рыжей бородки.

- Край наш, Латгалия - говорит учитель - изучен мало... Не то, что у латышей. У них все песни народные записаны, все сказки.

Я рассказываю учителю, что в рижских куплетах только и есть о Латгалии - пьянство, поножовщина, драки.

- А вы сами посмотрите. Так, да не так. Тут Русь крепкая, настоящая...

В древние времена, великая Ольга княгиня, со варягами, держала по преданию становище свое у Изборска, там и крестилась, оттуда правила краем, там будто и погребена в "санех". И вот этот край - древняя земля Святой Ольги.

Я иду погостом к обрыву за церковью, Крест с наугольями, теснота, темный крапивник - ни надписи, ни лампады. Тишина...

А с обрыва - далеко видны луга, едва тронутые  желтизной и перелески, и серые пятна одиноких изб.

- Еще лет пятнадцать назад тут деревня была, - говорит местный старожил, мой спутник, - там - Загшривье, а поближе - Игнашки... Теперь видите, от деревни и следа не осталось: на хутора разошлись. Так и по всему краю деревня умирает. Хуторянин сел... Вы наши хутора поглядите.

В тот  же день рыжая Шурка подкатила к дому Эмилово. Старый дом - развалины стен, обугленная клодка печей: большевики сожгли. А живе хозяин Эмиловя Иван Кириллович в кирпичном доме, напротив.

Когда я колесил на лошадях и пешим по уезду, и в деревнях, и на хуторах, у советской границы и туда, к Витебщине, в Гаврах - всюду я слышал, с каким уважением, покойным и строгим, говорят об Иване Кирилловиче.

- Он в наших местах первой начал настоящее хозяйство заводить: шестиполье, севооборот, машины, суперфосфат...

Иван Кириллович лысый, седой, в домотканых портках, забранных в порыжелые голенища, водит меня по фруктовому саду.

Листва осенняя, четкая, темная, - а яблоки, блестящие и румяные, гнут ветки тяжелыми гроздьями до самой травы. И в траве - яблоки, паль...

Чем-то на Льва Толстого похож Иван Кириллович. Глаза голубые, чуть навыкат, детские.

- Кальвиль, вот хорош... А это несколько вяжет: таницу много...

Руки у него мужицкие, шершавые, в темном загаре, а лицо светлое. Когда-то он окончил реальное училище. Превыше всего любил земледельчество и стал агрономом-практиком. От отца, крестьянина деревни Игнашки, досталось большое хозяйство. Он и поставил его... Революция, немцы, большевики... Вернулся из эмиграции после большевиков: пепелище от хозяйства и дом в развалинах. Но пособили мужики, рода здешнего. Один - коней дал, другой - коров. Отыскались машины. Теперь Ивану Кирилловичу отрезана земля по закону и новое, малое его хозяйство на ногах.

И еще встречи... Доктор Сержпковский, местный старожил, смуглый от загара, с седой эспаньолкой, похожий на француза. Сорок  лет лечит всю округу... От большевиков ушел. Вернулся - все в разорении. Тоже помогали мужики. Один дал нагольный тулуп, другой - коня. И снова хозяйство стоит. И тихий дом интеллигента - полон солнца, и расчищен яблоневый сад, и клумбы астр у веранды... А Гаврил Яковлевич, с хутора Каменки, - невысокий, сероглазый, ладно сбитый, когда-то унтер-офицер, а теперь образцовый, крепкий хозяин - живой, умный представитель той рождающейся национальной демократии, которая когда-нибудь да возьмет все в свои руки.

Или Кузьма Осипович, хозяин с хутора Наумово - вдумчивый, лукавый, приветливый, толкующий о Библии и заграничной жизни. Курчавая голова, борода жесткой черни с серебром, глаза горячие и сильные, с зелеными лешими огнями. Хозяйство его чистотой и порядком напомнило мне образцовые хозяйства Германии. А ведь грамоте Кузьма Осипович научился сам, по-малости...

Или хутор Сорокино, где стоят еще бревенчатые срубы, видавшие крепостное право, - истовый его хозяин Иван Александрович образом подобен богатырю Илье Муромцу, - добродушный, мягкий, бесхитростный, пятеро его богатырских сыновей, и крестьянская мать - домоправительница Надежда Николаевна, и в красном углу - образа в чистых полотенцах, с красным шитьем...

Впечатления набегают, сталкиваются... Серый валун при дороге, сорока-белобока, плавно летящая над пажитями, стрекот запоздалого кузнечика  - все темны для эмигранта, после долгих лет увидавшего родное.

О чем рассказать? О деревни ли Темери, куда я попал в праздничную, в Святогорскую Божию Матерь, и куда завернул снова, проколесив шесть дней, а в окнах изб также розовато и тускло алеет закат и ныла итальянка: на всю неделю запраздновали Темарцы...

А путешествие Пешуровскго дивана, а отысканное за много верст, кажется, в Режице трюмо доктора Серпжского - ведь это живая история восстановления пореформенных хозяйств после большевистского погрома...

А усыпальница бывшего владельца Емилово фо-Лайвекека... На опушке глухой рощи - белая часовня стиля ампир... Кругом много деревень порублено ворами. Часовня разбита при большевиках... Стоит, белая, под дремучими соснами, точно замучена, провалена крыша, в стенах пробоины, взломаны дубовые половицы и под ними,  во тьме склепа, видны груды гробовых досок, кости табачного цвета, скалится череп...

Или о том рассказать, как в Святогорскую, на погосте Котовском, в зеленой церковке Успенской Божьей Матери, за обедней, - белеет налево храм, колыхался  белыми бабьими платками, точно плавно трепетала лебединая стая, а направо - темнел мужицкими спинами. И у аналоя, увитого зеленью, в духоте восковых огней, старые попики в старых ризках, где парча поломана и сучится золотая нитка - пел нестройно и радостно акафист Пречистой Деве Марии - Радуйся Радости наша, покрий нас ото всякого зла честным твоим омофором...

Выбранные митинги с орателями, с жалкой грызней, угрюмая жажда земли в обделенных пограничных деревнях, слухи о том, что  "В советской России нынче по 40 десятин хуторянам нарезано" и деревня Бороусье - один край тут, в Латвии, другой - за рекой, - в СССР. Близко лица видать. Еще недавно угольком делились. Но за это там пошли аресты и теперь стоит пустой и хмурой советская половина Бороусья. Баба выйдет на реку белье полоскать, колотить вальком, а глаза поднять на латвийскую сторону боится...

- И вся Россия нынче такая: приглушена, захмурена, - говорит мне здешний человек, - у нас мужик ворчит, конечно, которому земли не прирезано, но надо прямо сказать, латыш нас не обижает... Вы про то послушайте, как у нас один за пенсией в Питер ходил. Наскрозь пешком прошел. Так он вам скажет: горло тому перерву, кто будет врать, будто в Россее мужику хорошо.

Край еще в глубоком движении. Но теперь  это время не ревоюции, а устроения. И уже сквозит в этом мирном гуле - лицо светлое, сильное, то нетронутое, вечное лицо, которое не смыть никакой зыби. И думаешь, что та же здоровая крепость будет и в России, когда она, наконец, прояснеет что на том же хуторянине-мужике, на хозяине-земледельцк вырастет и российская национальная демократия, и российская мирная держава.

Но, конечно, эти черновые заметки - не оценка, не вывод.

Хотелось бы только, чтобы русские в Латвии поближе узнали свой край, чтобы леом возили туда русские школы смотреть бодрые хозяйства, слушать чистую русскую речь.

А мне о чем рассказать? О яблочном ли духе, легком и свежем, встречавшем всюду. Я ездил, как Чичиков в бричке по полям деревень, от серого дворянина к "серому дворянину", только не мертвые души искали, а живые.

И в святцах изб, и в прихожих  деревенских гостиницах, на крепоновых диванах и креслах, у окон, под солнцем, в ящиках, на столах, на подзеркальницах - всюду румяные, крепкие груды яблок: урожай небывалый...

- И с чего они уродились, даже понять нельзя - дивится сами хозяева - девать некуда...

И каждый день к вечеру - оскомина, а с утра - сочный хруст.

Или рассказать об Анюте Блажной, сорок ей лет, в косицу веревочка вплетена. Покраснела, потупилась, когда мы с товарищем вошли  в избу, оклеенную газетами. Потеряла разум в годы войны и революции. Больна тихой печалью за всех усопших, за всех побитых, замученных, - Анюта, святая русская печаль.

Или о том, что Иван Алексеевич на праздничную наварил 50 ведер пива, трех баранов привязал, да борова, да птицы несчитано, - чтобы по древнему, стародавнему встретить гостей, хотя сам и не пьет...

Или о том, как часто я слышал от простых мужиков новое слово "культура". А у обедни видал сынов хуторян в манишках, в городских шляпах, чтобы сменить их завтра а тяжкой работе на дедовские "поршни" и пойти либо на косьбу у плетенец, либо к мочилам...

Русские в Латвии, кажется, дурно знают свой край. Не записаны ее песни, сказки, живой говор - чудесный, величаво-старинный. А ведь в деревне Сунево жив еще "сказатель" Богатырев. От него дошли до меня две чудесные сказки "О Несторке, у которого детей шестерко" И "Ван-Вор".

И поют еще бабы свои древние, долевые песни времен былин, бояр, сафьяновых сапог и вечного колокола.

Помню, к вечеру, наша линейка, по размытым проселкам шла на самый закат. Огромное тихое небо выходило навстречу.

И слева было оно голубовато-холодным, отлива жемчуга, точно бы тронутое прозрачным льдом. И жемчужной каплей, тоненьким рожком, выше нас встретить молодой месяц.

- Ишь, умывается, - строго сказал наш возница Михаил.

А справа небо горело вишневым огнем. И легли над дальним лесом, в стылом пыланьи зари  - две синих тучи, точно два горбатых, мягких зверя.

И мне подумалось, что такое небо, где светел месяц встречается с красным солнышком, бывает в наших сказках...

И не тут ли по вечерней заре, на проселке и "повстречал мужик Нестерко, у которого детей шестерко, самого Егория Святого, а тот возьми и одари его своим златым стременем, кованным в божьей кузнице"...

Может быть, и теперь полями, где дымят росы, у края тихого неба, на высоких златых стременах едет дозором по древней русской земле Егорий Хоробрый - латы - прозрачныя хрусталины и сквозит в них все небо и вся тишина...

Только вот мы не видим его.

 

Counter CO.KZ