ПРИБАЛТИЙСКАЯ ПОЭЗИЯ

 

ВСЕВОЛОД ЧЕШИХИН

 

Что такое прибалтийская поэзия? Прибалтийский немец ответит, не колеблясь: поэзия немецкого населения прибалтийских русских губернии. И по-своему он, разумеется, прав; латышский и эстонский язык так мало известны образованным классам даже в местном крае, что поэтические произведения на этих языках не могут рассчитывать на главенство на балтийском Парнасе; русская же поэзия до сих пор блистает своим отсутствием на этом Парнасе; единичные попытки не в счет. Но как только мы условились считать прибалтийскую поэзию немецкой, сейчас же является вопрос, возможна ли поэзия вне почвы народности?

Собственно говоря, историческая Ливония никогда не была народна: две местных народности находились во власти колонистов, явившихся уже с готовою культурою; по сословиям эти колонисты разделялись на воинов и купцов. Оторвавшись от родной (германской) почвы, эти сословия оторвались от народной литературы, немыслимой без известных постоянных природных влияний одного и того же климата и т.п. Сохранилась лишь одна связь: язык, облегчавший сношения между высшими классами метрополии и колонии; оседлая, как всякая народная масса, германская народность в этом общении принимала весьма слабое участие. Странствовали купцы и воины; прибалтийские ремесленники, приказчики, меченосцы и  ландскнехты, в течение нескольких столетий поддерживали духовную связь со своими германскими собратьями. В результате всех этих сношений явилась своеобразная поэзия с преобладанием общечеловеческих, космополитических идей и стремлений в ущерб чисто народным и местным интересам и злобам дня. Эта поэзия оказалась жизнеспособной: она развивалась в течение нескольких веков, представляя собою интересный и редкий пример искусства, выросшего на почве общественности в широком смысле, вне природных границ народности.

 

Почва понятие относительное. Некоторые деревья могут расти лишь на тучном черноземе, для других достаточно зацепиться корнем в расщелине скалы с небольшим количеством земли, чтобы повиснуть в виде приземистого и узловатого, но не безобразного дерева над горной пропастью. Прибалтийская поэзия напоминает такое горное дерево; она столь же мало похожа на народную германскую поэзию, как сосна, выросшая в лесу, прямая, как мачта, на горную, похожую на кустарник, сосну. Словом прибалтийская поэзия факт, с которым так или иначе приходится считаться для  критика прибалтийская поэзия представляет особенную прелесть, так как она дает ему богатый литературно-психологический материал: на какого рода идеи и ощущения метрополии отзывались колонисты, другими словами какого рода идеи и ощущения явились наиболее характерными в истории германской литературы? Петр называл прибалтийский край окном в Европу; любопытно, что кидалось прежде всего в глаза человеку, который заглядывал в это окно: со стороны ведь всегда виднее. Таким образом, изучая прибалтийскую поэзию, изучаешь и поэзию общеевропейскую/

Старой Ливонии было вначале не до песен.

Первые столетия ее истории прошли в обращении в христианство и в завоевании страны (уже в 1237 г. для этой цели был соединен с "немецким орденом" "орден меченосцев ). Эти две задачи осуществлялись двумя сословиями: рыцарством и духовенством; покоренный край был разделен на феодальные владения и на епископства (отсюда вечные раздоры между магистрами ордена и епископами).

Но уже в XIV веке городское купеческое и ремесленное население усиливается и приобретает известное политическое значение. Каждое из этих сословий, с развитием общественности а среде своих членов, культивирует свою поэзию, не совсем самостоятельную, но не чуждую своеобразности. Есть своя поэзия у ордена, у духовенства и у мещанства. Различие сказывается прежде всего в языке: купец и священник явились из Вестфалии и рейнских провинций и принесли с собою нижнегерманское наречие, которое сохранилось в домашнем обиходе XVIII века; в орденских кругах, наоборот, явившись  прямо из Пруссии, преобладало наречие верхнегерманское.

Последним наречием написан один из древнейших памятников прибалтийской поэзии Лифляндская рифмованая летопись". Летопись не чужда суровой красоты и поэзии. Неизвестный поэт, воспевающий завоевание орденом Ливонии и распространение в ней христианства, был человек с талантом: он всем сердцем исповедовал современный ему этический культ Богородицы и резню меченосцев идеализировал поэтическими красками: что значат для язычников временные раны тела, если меченосцы дадут им взамен вечное спасение души! С наивной радостью он описывает, как язычники позволили построить рыцарям и купцам первую крепость в Ливонии, замок Икскюль, как язычники "проглядели то, что случилось впоследствии . Если сам певец не принимал участия в стычках ордена с язычниками, то был их свидетелем. Одно сражение магистра ордена с семигалами (литовско-латышским племенем, обитавшим в Курляндии) описано в рифмованной летописи очень картинно; приводим его в переводе (все переводы сделаны  размерами подлинника, но без рифм):

У многих пот кровавый

Сочился через панцирь.

Мечи везде звенели,

В куски дробились шлемы,

И мертвецы валились.

Иной боец, в бессильи,

Садился и сидел!

Конечно, подобная орденская поэзия восхищала далеко не все пришлое население края. Наряду с героической песнью рано появляется религиозная и эротическая песня в среде духовенства и городского мещанства. Обе песни по настроению весьма близки друг к другу; идеал обеих "истинная любовь", ощущение, в котором сливалось старогерманское уважение к женщине с средневековым богословием. Дева Мария была для средневекового "интеллигента" идеалом женственности, и он карался приравнять к ней свою возлюбленную, когда начинал воспевать последнюю. И наоборот: Деву Марию он воспевал, как идеальную, женственную, но все же земную красоту, с особенно нежным и страстным, пленительным по непосредственности и наивности, настроением.

Таким настроением дышит песня XIV века "о святых страстях" , написанная по поводу свирепствовавшей в 1386 г. моровой язвы; поэт, призывающей Марию, "пурпуровую розу", с чисто средневековым, аскетическим сладострастием изнывает в ощущениях страдания.

Более спокойного религиозного пошиба "Песня о мельнице" XV века, в которой мельница служит символом божеского царства на земле: Моисей закладывает фундамент мельницы, кладя краеугольным камнем новый завет, Двенадцать апостолов пускают мельницу в ход, а Мария, пречистая Дева, несет мешочек с пшеничным зерном.

Культ Девы переходит и в культ ее матери: так, в стихотворении XIV века "Святой Анне последняя призывается "сама третьей", как прародительница двух священных поколений. Все это наивно, просто и детски -безмятежно, как древний католицизм, который не без основания некоторые историки называют самой веселой из религий.

Эротическая лирика того же времени отличается сдержанностью и стыдливостью.

Так, автор стихотворения XV века "Две розы"  под видом двух роз воспевает двух женщин: одну полную стыдливости и боящуюся шумного света, а другую отнюдь не избегающую общества и суеты. Первая цветет и благоухает, другая гибнет жертвою своего легкомыслия; поэт не сочувствует этой последней

"Она хотела жить беспечно

Всегда она была открыта

И не хотела закрываться,

Как это требует пристойность -

И вот, я слышал, что роса

Попала прямо в сердце ей,

А там уж завелись личинки,

К великому ущербу розы.

Но если б вовремя закрылась

Так не было б такой беды!"

 

В некоторых стихотворениях видно влияние рыцарских романов с сентиментальным направлением: так, в стихотворении XV века "Женская верность" показывается, как одна честная замужняя мещанка, подвергшаяся искушению со стороны рыцаря, задушила его, затем умерла с тоски на его гробе.

Поэзия всех этих сословий часто возвращается все к одному пессимистическому настроению,  к одной мысли о гнете всего земного. В Ревельской Николаевской церкви есть "Пляска смерти" (XV века), картина со стихами, на которой Смерть, великий демократ, заставляет плясать под свою дудку королей, папу и кардиналов. Трогателен в этих стихах стон ребенка:

О смерть! Как мне тебя понять?

Я не хожу; как мне плясать?

 

Вместе с Вальтером фон Плеттенбергом погибла старая, самостоятельная и католическая Ливония: в XVI веке на Ливонию нахлынула волна реформации, поглотившая и орден, и старые епископства, но не дворянство и купечество, уже плотно усевшееся в деревнях и городах, как моллюски, присосавшиеся к скалам. Начались и внешние бедствия: за приморский клочок земли стали спорить и драться датчане, поляки, шведы и русские, и когда прошла эта военная гроза, Эстляндия очутилась шведской, а Лифляндия и Курляндия польскими провинциями. Что сталось за это время (XVI век) с прибалтийской поэзией?

 

Старая католическая духовная песня отжила свой век, уступив место евангелической церковной песне: как в былые времена Дева Мария была средоточием поэтического творчества, так теперь предметом культа стало новое "чистое учение". Начались стихотворные переложения Псалмов Давидовых, причем под гонителями благочестивого царя подразумевались гонители евангелической церкви; тон этой поэзии дал Андрей Кнопкен, один из первых реформаторов по вероисповеданию, уже в 1522 г. споривший в рижской Петровской церкви с католическими монахами.

Несчастный Фюрстенберг, предпоследний ливонский магистр ордена, попавший в плен войскам Грозного и "оказывавшийся в Москве в клетке, сочинял в своем изгнании подобные евангелические песни, наивные, с упоминанием о "телесном озлоблении" и т.п. Но прежнего литературного значения эта новая духовная песня уже не получает.

В совершенный упадок приходит и старая, на манер миннезингеров, эротическая лирика. Летописцы вроде Рюссова с величайшим негодованием упоминают о "срамных песнях", проникавших со всех концов в Ливонию и распевавшихся на веселых пирушках. Культ женщины явно упал, вместе с культом Марии.

Зато нарождается из старой героической (орденской) песни новый род поэзии: песня нравоучительная и политическая, которую декламируют и распевают как поземельное дворянство, так и городское мещанство во всех своих слоях. Поэзия решительно демократизируется, что и понятно: протестантство подняло дух протеста в массе общества по отношению к устарелым учреждениям и обычаям; новое, демократическое по преимуществу, вероисповедание допустило полноправие отдельной личности не только в вопросах веры, но отчасти нравственности и политики.

Нравоучительное направление века сказалось в появлении басни с известной сатирической тенденцией по адресу, преимущественно, католического духовенства. В этом отношении получает известность Буркард Вальдис (род, около 1490 г., ум. 1556), живший в молодые годы францисканским монахом в Риге и перешедший впоследствии в лютеранство (этот сатирик стал источником для позднейших немецких баснописцев, например, Геллерта). Странствие в Рим, совершенное в юности, побудило Вальдиса написать сатирическое стихотворение  "О римском путешествии", где описываются впечатления благочестивого пилигрима, смущенного беспутством римских монахов; есть там такие стихи:

Отпустят в Риме все грехи

Но если только денег нет,

То это самый тяжкий грех,

Который не простит и папа!"

В басне "О лисице и петухе" повествуется, как лисица соблазняет петуха сказами о новой папской булле, согласно которой все животные обязаны отказаться от мясной пищи; можно есть только рыбу; лисица говорит:

                     "Зачем же рыбу лишь одну

Есть можно людям и зверям

Затем, что звери все погибли

В потопе за свои грехи,

Одна лишь рыба уцелела.

И потому-то, в наказанье,

Позволил папа рыбу есть!"

 

Таким же юмором и злостью отличаются и нравоописательные басни Вальдиса.

Так, в басне "О женщине и враче" повествуется, как хитроумный врач получил гонорар от скупой пациентки, которую лечил от слепоты: он таскал из ее дома вещи, а пациентка, не видя их, воображала, что все еще слепа и нуждается в лечении.

Герой басни "О портном" крадет материю от собственного своего костюма; "зачем он это делает:'" осведомляется подмастерье; "привычка!" оправдывается мастер.

В басне О корабельщике и воре речь идет о кораблекрушении; корабельщики молятся и готовятся к смерти, спокоен лишь один пассажир; он объясняет причину своего хладнокровия:

"Мне вовсе нечего бояться!

Пускай корабль идет ко дну

Я все-таки не утону.

Кто родился, чтоб быть повешенным,

тот не утонет никогда!

 

Не все политические песни XVI века отличаются сатирическим направлением. Так нижнегерманская песня, описывающая войну между орденским магистром и рижским архиепископом (1556 г.), проникнута еще некоторым уважением к ордену: автор - ландскнехт ограничивается тем, что напоминает забывшимся в партийной распре противникам об их христианских обязанностях. Зато едкой сатирой отзывается "песня о немецком ордене в Ливонии" , опять ландскнехт, не ограничивается общими рассужкдениями, но бичует поодиночке:

"Наш Ервенский фогт добродетелен:

Распутствовал в юности мало,

Но в старости мнит наверстать,

И любит покой он домашний.

Чуть слышит он русских приход

Кидает свои он владенья

И знай, что есть силы, бежит!"

и т.п.

Весьма часто и этих песнях господствует элегическое настроение, при описании бедствий войны, действительно, в то время невыносимых. Вот подробное заглавие одной из них (1579):

"Христианская беседа об ужасном разорении в Ливонии, учиненном московитами в 58 году, и о причинах такового, с краткой проповедью и увещанием безбожникам и верующим: как должно сносить этот ужасный переворот с пользою для души. Попросту рассказал Тиман Бракель, ливонец, христовой общины, аугсбургского исповедания проповедник в Анторфе; напечатано в лето от Рождества Христова 1579".

О духе этих песен может дать понятие песня позднейшего происхождения (1647 г.), записанная Олеарием:

"Я простой мужик ливонский,

И горька же жизнь моя!

Я полезу на березу,

Вырежу седло, уздечку;

Подвяжу я лапти лыком,

Понесу барону подать;

Дам пастору, что потребно,

А про Бога я не слышал!

 

Новые перемены в политическом положении Ливонии отразились и на ее поэзии. Дни владычества Польши были сочтены.

16 сентября 1621 г. шведский герой, король Густав Адольф, торжественно вошел в завоеванную Ригу. Эстляндия и Лифляндия на время успокоились от внутренних смут и волнений: поднялась и литературная жизнь. То было время 30-летней войны; в Германии в это время широкий поток реформационной поэзии иссяк, ушел в песок ученой академической версификации на латинском языке. Мартин Опии делает тщетные попытки поднять поэзию до прежнего уровня; это удается не столько ему, сколько Павлу Флемингу (род. 1609, ум. 1640), величайшему из старых немецких лириков.

Собственно говоря, поэтическая деятельность Флеминга принадлежит всецело Германии но пребывание его в Ревеле, 13 начале его путешествия с немецким посольством в Персию через Россию, ознаменовалось несколькими стихотворениями, в которых поэт воспевал современную ему жизнь прибалтийских городов.

 Эти стихотворения, написанные в мирном ганзейском городке в разгар бедствий тридцятилетней войны, очень интересны и как образец новой, более или менее реалистической лирики, и как описание провинциально-балтийских нравов того времени. В особенности замечательно стихотворение "Ливонская снежная графиня", написанное по случаю свадьбы какого-то богатого ревельского горожанина, в 1636 г. ("снежная" графиня юмористический намек на народный обычай чествовать "майскую" графиню,  в лице какой-нибудь деревенской красавицы). Мы узнаем из этого стихотворения о многих, довольно разгульных обычаях тогдашней веселой Ливонии: напр., об обычае в разгаре свадебного пира с дамами тушить свечи. Более всего идеализируется выпивка, которую Флеминг изображает с поэтическим пафосом сначала в виде рыцарского турнира, а потом и заправского боя на жизнь и смерть:

"Кто может нам сказать, что это не пальба?

Дымящийся табак своими облаками

Всех нас обволокет! Клубящийся тот дым

уж издали даст знать всем зрителям, что здесь

Ужасный бой идет! Задумается враг,

А друг к нам поспешит. У нас ведь есть и шпаги

Соломинки в вине. Стеклянный пистолет,

Приставленный ко рту, бьет многих наповал!

Прекраснейшая смерть, от коей можно встать

Чрез семь часов живым!

и т.п.

Настал XVIII век, век Вольтера и Руссо, Шиллера и Гете. Для прибалтийской поэзии то был век, разумеется, Шиллера и Гете: социальная жилка слабо билась в стране, переходившей от государства к государству, не сливавшейся органически с более или менее крупными общестпенными организмами. Напрасно стали бы мы искать в поэзии этого времени политических и гуманитарных французских идей: Лессинг, отвоевывая национальную самостоятельность немецкой литературы, надолго оградил эту литературу от притока французского энциклопедизма, новой волны, прокатившейся по Европе вслед за волною реформации.

Таким образом, прибалтийская поэзия XVIII века не выходит из круга лирики в тесном смысле, из ощущений природы и индивидуальных настроении (редко эротических эротика развивается уже в XIX веке).

И однако эта лирика представляет значительный шаг вперед сравнительно с поэзией предшествовавшего века. Средневековый идеализм и грубый рационализм XVI века мешали поэтам поддаваться влияниям природы. Особенного внимания поэтому заслуживает попытка Кютнера (род. 1749, ум. 1800) затронуть новый ряд лирических настроений. Его стихотворение "Сбор винограда в Цабельне" написано в подражание "Временам года" английского поэта Джемса Томсона. Поэт рисует мирную осеннюю идиллию в блаженные времена магистра Вальтера фон Плеттенберга, когда в Курляндии было развито виноделие; с большим аппетитом он описывает:

"Дева, стройнее других, подходит ближе к магистру,

Взор опустив. С головы она снимает корзинку

И с пленительной прелестью держит ее перед старцем.

Яблоки там лежали, с яркой полоской румянца,

Как бы талые груши и спелые сливы златые,

Также и с глянцем лиловым, с легкою трещиной сбоку

От преизбытка соков, и терпкий кизил был в корзине.

Мило все убрано было, со вкусом умным и тонким,

Словно богини цветов заманчивый рог изобилья .

Конечно, вся эта поэзия носит печать свойственного времени сентиментализма: поэты выбирают предметом для своих стихотворений более или менее редкие и утонченные настроения природы. В этой поэзии нет ни рижского залива, ни дюн, поросших соснами, ни лиственных рощиц Лифляндии природа воспевается вообще; так, поэтесса Элиза фон дер Рекке (1756-1833) воспевает закат для того, чтобы сентиментально вздохнуть: " вся жизнь только сумерки" , а подражатель Шиллера Грае (176/-1814) дутой риторикой приветствует "рейнский водопад" , шум которого слушает швейцарец, ощущающий стремление к славным подвигам.

Во всяком случае, любовь к идиллии имела и свою хопошую сторону: она пробуждала в прибалтийских поэтах XVIII века некоторое внимание к туземному населению, к народу; выбор таких сюжетов, разумеется, благоприятствовал искренности тона и поэтическим достоинствам подобных стихотворений. Вот, например, живой и картинный отрывок из стихотворения ландрата Шлиппенбаха (1774-1826), "Курляндская крестьянская девушка в воскресенье поутру"

"Ну, как ты целым днем распорядиться?

Сначала приоденусь да и в церковь.

Само собой: ведь у меня белье,

Платок и чепчик выглажены чисто

Конечно, там я снова встречу Яна.

Приедет он на быстрой таратайке,

И из корчмы ему вдогонку скажут:

"Он парень сильный и со здравым смыслом!"

Как только пастор проповедь окончит,

Значительно в глаза мне Ян посмотрит:

Я думаю, что года не пройдет,

Как будем мы обвенчаны в той церкни.

До той поры еще заботы много:

Приданого уж очень маловато.

Должна напрясть я льна на полотно,

А между тем уж жатва на носу!

Итак, из церкви я уж не пойду

С подругами, как прежде, песни петь.

Пойду я в лес не ягоды сбирать,

А на досуге повязать чулок!"

 

Крупнейшим прибалтийским лириком XVIII столетия является, несомненно, Ленц (род. 12 января 1751 года в Сесвегене, в Лифляндии, ум. 23 мая 1792 года в Москве). Ленц, сын пастора, воспитывался за границей и в Страсбурге познакомился с юным Гете, который даже в 1776 г, пытался ввести Ленца в круг своих придворных веймарских знакомств, Гете нашел в Ленце своего двойника, который подражал ему не только в поэзии, но и в костюме и манерах: даже утешал Фредерику Брион в Зезенгейме, инственную любовь Гете, после того, как ее покинул гениальный юноша. Преждевременно развившийся, болезненный, Ленц кончил сумасшествием.  Одаренный от природы выдающимся поэтическим талантом, он написал несколько стихотворений, поразительно напоминающих Гете в раннем периоде его деятельности, в периоде Вертера и стремления к литературным реформам. Стихотворения Ленца отличаются искренностью и силой тона, а также глубиной мысли; в них уже слышно дыхание романтизма этого либерализма в литературе, по выражению Гете, который должен был развернуться пышным цветом лишь в будущем, XIX веке. Таким романтическим настроением веет от стихотворения "Духу" , написанного о свободном пиндарическом размере, получившем право гражданства в немецкой литературе лишь со времени Гете, Вот это стихотворение:

"Дух, о дух, во мне живущий!

Откуда ты? Куда спешишь?

Помедли, небесный дух!

Твоя оболочка слаба,

Все ее фибры дрожат

Не стремись более вверх!

успокойся: ты скоро будешь свободен!

Скоро достигнешь ты цели, жестокий!

Скоро каменный, северный, прочный

Дом ты разрушишь в куски!

Взмолишься ты, как Самсон, и сбросишь

Дома опоры все в кучу!

Горе нам всем! Пощади! Пожалей!

Обители верной обломки

Тебя ж самого погребут!

Жизнь держит тебя в льстивых объятьях,

Сулит тебе блаженство,

Все восторги небесные

В награду за долготерпенье!

О, пощади, жестокий, неблагодарный!

Вернись, закрепи все связи

С нежной любовью снова,

Ибо сам Бог воздвиг для тебя

Слабый и малый тот дом!

Лишь то ломай, что отжило!

Дерево сначала созреет,

Плод принесет, лишь тогда

Даст семя для будущей жизни.

Сейчас же пламя священное жизни

Милостив будь не туши!"

 

Ленц опередил поэтов своего времени не только в этой -сфере так называемой  "рассудительной"  лирики, но также в области лирики эротической. После грубых эротиков XVI века и условно-манерных, ложно-классических лириков XVII века простой и искренний тон лирики Ленца производит обаятельное впечатление. Вот образчик стихотворение

"Ночью зимней и холодной

Не морозней, не темней,

Чем в моем несчастном сердце,

Что болит б разлуке с ней.

 

Но лишь только милый образ

Улыбнется взору вдруг

Сердце так помолодеет,

Словно в свете солнца луг!

 

Ты одна восторг и счастье!

Если 6 образ твой померк,

Тотчас радость бы упала

Как сожженный фейерверк

Развитие новой лирики в XVIII веке не остановило распития старого дидактического рода поэзии басни и сатиры, процветавших в XVI веке. Тем не менее, новая басня и сатира утратили свою прежнюю горечь, так как уже почти не касаются сюжетов наиболее животрепещущих, политических. Злая басня Бракеля превращается в веселую пародию Петерсена.

Петерсен, сын секретаря дерптского магистрата, родился 16 (28) июня 1775 г., учился в германских университетах, сначала в Галле, потом в Иене, и, подобно Ленцу, вращался в кружках, посещаемых Гете. Он умер в ночь с 1822 на 1823 новый год. С основания Дерптского (ныне Юрьевского) университета (в 1802 г.) он занимал там место библиотекаря. По характеру это был "вечный студент , весельчак, кутила и юморист, не без основания пользовавшийся славой немецкого Баркова, При всем том сатирический талант его был выдающийся. Самая удачная пещь Петерсена это "Колыбель". Жил был человек, очень умный и ученый, но с одной слабостью:

он любил женщин и воображал, "что в каждом цветущем теле живет ангел". Поэтому он выбрал себе жену, у "которой сидел в горле петух, каковой кукарекал ежечасно" -злость у этой дамы прорывалась наружу, "как пламя в давно не чищенной трубе", и когда она открывала рот, то казалось, "будто оттуда вылетала стая собак" , Для укрощения строптивой новый Петруччио придумал однажды следующую шутку во вкусе Боккачио; он, с помощью двух здоровых матрон, запеленал свою крикливую супругу, как ребенка, положил в колоссальную люльку и стал успокоительно напевать: "Баю-баюшки" Средство оказалось вполне дсйствительным.

Прибалтийская поэзия XIX века продолжает развиваться в сторону лирики: природа, любовь и индивидуальные ощущения остаются излюбленными предметами этой поэзии. Каждая из этих отраслей лирики достигает, в сравнении с XVIII веком, замечательного развития

Относительно природы настроения прибалтийских лириков отличаются тем же общим, космополитическим характером, каким отличалась эта лирика в прошлом веке; нельзя, однако, отказать этого рода поэзии в силе и красоте.

Поэтам XVIII века не снилось такого тесного единения между природой и человеком, которое сквозит, например, в стихотворении Гротгуса (род. 1865) "Воскресное утро", Поэт обращается к человеку, дерзающему страдать на лоне природы, со словами:

Что ж молчишь ты,

Человече?

Иль, быть может,

Меньше света

Ты впиваешь,

Чем цветочки,

Иль лесные

Великаны,

Или птички

В ясной роще?

Или больше

Ты страдаешь,

Чем цветок тот,

Что с страданьем

Вон из почки

К свету рвется,

Расцветает,

Увядает,

Умирает,

Как и ты?

Или больше

Ты страдаешь,

Чем гиганты

Те лесные,

Что со страхом

Внемлют буре,

Засыхают,

Пропадают

 Умирают,

 Как и ты?

Или больше

Ты страдаешь,

Чем те птички,

Что боятся

Хищных братии

И в заботе

Ищут зерна,

И болеют,

Умирают,

Как и ты?

Символизация, олицетворение природных сил также достигает замечательной красоты - Будберг (1816-1858) пишет картинки, пластические, как лучшие стихотворения Ленау. Вот, например, описание моря:

 

"В объятиях дремоты море

Лежит, как пышная жена.

Слегка шумит лишь, мягкой складкой,

 Как шелковый покров, волна.

Она покоится в забвеньи,

Чуть дышит молодая грудь;

Лишь в полусне, с желаньем страстным,

Порой случится ей вздохнуть.

 

Проснись, проснись, о смелый ветер,

Заставь плясать ты море вновь,

Чтоб в страстном, бешеном круженьи

Волна вскипела бы, как кровь!

И ту красавицу лаская,

Ее стыдливость не щади,

Когда она протянет руки

Со страхом в трепетной груди!"

 

Эротическая лирика в прибалтийской поэзии XIX века очень развита в количественном отношении. Общий качественный уровень ее, однако, не особенно высок: повторяются большей частью мотивы немецких романтиков начала века. Изредка попадаются однако оригинальные, иногда но настроению, иногда по форме стихотворения Одно из таких стихотворений, того же Будберга, подкупает своей нежной искренностью.

"Раз, ужаленная пчелкой,

Вся рука моя распухла.

Мать, меня чтоб успокоить,

Приложила к ране землю.

Сердце бедное, больное

Все изжаленное, страждет...

Мать, меня чтоб успокоить,

Приложи ты к ране землю!"

 

Вот еще стихотвореньице Миквица (род. 1850), "Покорность судьбе":

 

"Цветок, склонив к ручью свои листы,

Глядит на волны, погрузясь в мечты.

И это ты! -

И мотылек, красой цветка пленен,

Над ним летает, легкий, словно сон,

И это он!

Но ива, опустив ветвей края,

Над ними тихо плачет, грусть тая.

И это я!

Немецкий романтизм, с его неясным томлением по, идеалу  проглядывает во многих лирических "стихотворениях прибалтийских поэтов, даже тогда, когда они не воспевают непременно любовь. Вот, например, стихотворение фон Андреянова (род. 1857) "Томление":

" Томление - дева на белом коне

В сияньи заката летит в вышине.

По ветру разносится злато кудрей,

 К земле устремлен взор глубоких очей.

Фаты ее складки по ветру летят,

Струится волною от них аромат.

 

А путник в глубокой долине ночной,

Окутанной дымной уже пеленой,

На синие горы порою глядит

Как милая дева над ними летит.

Идет он, видение все впереди,

И сердце, в томлении, рвется в груди .

 

Прибалтийские поэты любят преимущественно нежный элемент поэзии, любят расплываться в смутных предчувствиях. Барон Фиркс (1828-1871) пишет, например, такое стихотворение:

"Порой я слышу зов неясный,

Как будто шепчет кто едва,

И слышен мне лишь нежный голос,

Но неразборчивы слова. 

О чем-то просят иль вздыхают,

Или хотят предостеречь,

Или с любовью увещают...

Не понимаю эту речь!

Но я все слушаю...

Внезапно

Я  замираю весь, в тиши.

Неужели то Божий голос

Звучит из глубины души

 

Порою эта лирика отличается глубиной мысли, становится в лучшем смысле слова "рассудительной" . Те же Фиркс и Миквиц оказываются сильны и в этом роде. У первого можно найти такое стихотворение:

"Тело резвый муж-кугила,

Друг вина, любви, веселья,

Мир и радость он впускает,

Распахнув все двери чувства.

 

А душа-жена все в детской,

Вечно дуется на мужа

И качает все ребенка

Раскричавшуюся совесть".

 

У второго есть такой афоризм в стихах:

"Дождь всегда стучит докучно,

Снег валится молчаливо.

Мука. свежая шумлива,

Скорбь застывшая беззвучна",

 

Не всегда однако прибалтийские лирики возносятся на высоту более или менее отвлеченных чувств. Есть между ними несколько "вечных студентов", юмористов.

Так, например, Гинце (1804-1857), воспевавший всю жизнь Бахуса и с каким вдохновением воспевавший! Он находил, что в мироздании следующие ошибки: нельзя пить, когда ешь и когда спишь, и имеешь только один желудок, когда у быка их четыре ! Поэт безусловно предпочитал вино славе: лестница славы такова, что можно слететь с нее вниз головою, а лестница опьянения прямо ведет на небо, как лестница патриарха Иакова  Гинце завещал написать на своей могиле: "Он пил до смерти, но не досыта" - Грубоватая юмористическая поэзия  Петерсен в XIX веке, несомненно, падает, и Гинце один из ее могикан.

Зато нарождается новый род поэзии попытка эпоса, да еще народного! Известный индолог Шредер (род. 1851), профессор Дерптского (ныне Юрьевского) университета, делает интересную попытку поэтизировать местные народные сказания, В сборнике Гротгуса других, подобных же попыток нет. Приводим целиком заинтересовавшее нас стихотворение, которое называется "Койт и Эммарика Эстонское сказанье" :,

"Ночи севера' Как чуден

Летним вечером прекрасным

Миг, когда на горизонте

Зорька утренняя руку

Подает вечерней зорьке

С поцелуем новобрачным!

Миг, когда березы шепчут

И смеется тихо ясень,

И былинки полевые,

Чуть колеблются, вздыхая,

Стук звучит перепелиный

И кузнечиков трещотка,

И доносится от стога

Свежий сена аромат.

Седовласые эстонцы

В ночь подобную внучатам

Говорят одно сказанье, Я его перескажу.

 

Лишь богов Отец великий

Создал солнце, чтобы с лаской

Над землей оно светило,

11робуждало лес и травы

И людей бы согревало,

Оказался нужным сторож,

Чтоб хранить тот дивный светоч.

Для того был создан отрок,

А затем отроковица,

Пара вечно молодая.

Койт звался чудесный мальчик,

А девица Эммарика.

И сказал девице Старец:

"В миг, когда заходит солнце,

Сберегай его ты верно,

 И туши, чтоб не случился

Вред нежданный от пожара!"

 

 

Приводимый здесь обзор остзейской поэзии сделан Всеволодом Чешихиным (1865-1934), сыном Евграфа Васильевича Чешихина, известного исследователя балтийской истории и редактора газеты "Рижский вестник".

Интересующихся жизнью и творчеством Всеволода Чешихина отсылаем к обстоятельной статье о нем Ирины Крумини в журнале "Даугава", 1996, № 4 Нас сейчас занимает не столько он сам, сколько его взгляд на поэзию балтийских немцев, которая была и осталась для русских неведомой страницей. И чем дальше уходит от нас эта эпоха, тем больше утрачивает она конкретность и своеобразие Здесь мы можем хотя бы получить некоторое представление об одной ее грани.

Обзор дает и представление о воззрениях той русской интеллигенции, которая формировалась в Риге с ее мультикультурным составом и потому для нее неприемлема была узкорационалистическая позиция.

К сожалению, почти всей этой формации пришлось из-за войны покинуть Латвию и на смену ей появились уже другие русские.

Сам Всеволод Чешихин так и не смог вернуться в родную Ригу и умер в Нижнем Новгороде в 1934 году.

Обзор напечатан был в "Рижском вестнике" за 1894 год (№№ 95, 97, 100, 102, 104) Гротгус. Балтийский сборник стихов. Ревель. 1894 г.

 Исп. литература:

Абызов Ю., Балтийский архив, т.4, стр. 142, Рига, "Даугава", 1999 г.

 

 Counter CO.KZ