ПАВЕЛ ГРИГОРЬЕВИЧ КУРЛОВ

"первая мировая война"

Губернатор Риги.

Генерал Курлов в историю вошел бы и так, даже если не побывал на посту рижского губернатора. Это тот самый Павел Григорьевич Курлов, которого общественное мнение заклеймило как чуть ли не главного организатора убийства Столыпина, а он сам, открещиваясь от этих обвинений, представлял себя преданным другом и почитателем Столыпина.

Генерал-лейтенант Курлов был не последним чиновником в Российской империи. Во время революции 1905-1906 гг. губернаторствовал в Минске, Курске и Киеве. Позднее был назначен командиром корпуса жандармов. В начале 1909 г. Курлов стал товарищем (заместителем) министра внутренних дел Столыпина, который поручил ему управление департаментом полиции. После убийства Столыпина Курлов подал в отставку. Во время Февральской революции был арестован Временным правительством. Большевики после Октября Курлова освободили, но после убийства Володарского, опасаясь репрессий, он бежал за границу, где издал свои воспоминания "Гибель императорской России" (Берлин. 1923 г.). Есть там и глава, посвященная его короткому губернаторству в Лифляндии.

По-немецки не говорить

В ноябре 1914 года великий князь Николай Николаевич, которому надоела управленческая неразбериха в Прибалтийском крае (параллельно с командующими округами там действовали гражданские губернаторы, назначаемые по линии МВД), воспользовался своими правами главнокомандующего и назначил Курлова особо уполномоченным по гражданскому управлению Прибалтийского края со всеми правами генерал-губернатора.

"Первое, что мне бросилось в глаза в Риге, — это вывески на немецком языке и господствовавший в городе немецкий говор. Некоторая часть прессы открыла против этого оживленную кампанию, — писал Курлов. — Мне прежде всего пришлось ознакомиться с многочисленными обязательными постановлениями и отчасти даже смягчить отдельные приказы. Типичным примером являлось обязательное постановление о безусловном воспрещении немецкого языка. Конечно, я знал, что многие местные немцы плохо или даже совсем не владели русской речью, а потому изменил указанное распоряжение в смысле воспрещения только демонстративных в публике разговоров. К сожалению, непонимание местным немецким населением создавшегося положения выразилось и на этот раз: немецкий разговор сделался всеобщим. А изобличенные в нарушении обязательного постановления всегда доказывали, что вменяемый им в вину разговор не был демонстративным. Поэтому поневоле пришлось восстановить прежнюю редакцию обязательного постановления.

Я прекрасно понимал, что всякое ограничение с моей стороны немецкого населения принималось латышами за победу над враждебными им немцами-помещиками, а потому я неоднократно обращался к последним с просьбой пойти мне навстречу и самим отказаться от тех или иных антирусских проявлений. Но и эти мои усилия успехом не увенчались".

Настроение в городе крайне тяжелое: "Старинная вражда между местным немецким населением и латышами разгорелась до значительных размеров. Со стороны латышей сыпалась масса обвинений на своих противников не только за их чрезмерную любовь к германцам, но и за шпионство и даже за государственную измену".

"Во всем этом была масса преувеличений, — признает Курлов. — Но некоторая вина падала на немецкое население, которое допускало ряд бестактных действий. Оно не понимало, что в период войны с Германией необходимо было отказаться от многих проявлений, естественных при общности языка, национальности, религии". Например, ему доложили, что в Риге германские военнопленные были встречены цветами. "Желая предупредить повторение таких случаев, которые, конечно, могли вызвать репрессии со стороны военного начальства, я по телеграфу просил впредь не направлять в Ригу пленных немцев".

Доносы и провокации

"Я застал в Риге целую массу доносов по обвинениям местного немецкого населения, — писал Курлов. — Обращали на себя внимание письменные извещения о том, что башни в замках некоторых помещиков, а главное, разбросанные по всему краю лесные вышки служат для целей сигнализации, — хотя германской армии и флота вблизи не было. Произведенные по доносам расследования я рассматривал сам и безошибочно скажу, что из ста дел лишь одно давало некоторые основания к подозрению.

Мне живо припоминаются два крайне характерных случая. Явился ко мне старший лейтенант флота и доложил, что он прибыл с отрядом матросов для производства обыска в одном из имений под Ригой, где существовала башня и сигнализационная станция. Я сообщил офицеру, что такое заявление было уже предметом моего рассмотрения и оказалось вздором. Имение принадлежало старику, занимавшемуся астрономией, у него было несколько телескопических инструментов. По-видимому, это не убедило лейтенанта, я приказал командировать с ним одного из чинов полиции. Он произвел в имении тщательный обыск, после которого явился ко мне вечером и в крайнем смущении доложил, что находившиеся у старика астрономические инструменты никакого отношения к сигнализации не имели.

Второй случай был еще более типичным. Явился старик-латыш, рассказал, что сам был очевидцем, как в одно из имений Курляндской губернии прилетел германский аэроплан, причем прибывших офицеров встретил владелец имения с женой, предложивший тут же на лужайке им ужин, после чего офицеры, захватив живую корову, улетели обратно. Оказалось, что и этот донос был предыдущим дознанием опровергнут. Но через несколько дней я получил запрос из Ставки верховного главнокомандующего по тому же предмету. Упрямый латыш, недовольный моими распоряжениями, обратился непосредственно в Ставку".

Были случаи и далеко не столь анекдотичные: "Во время первого наступления германцев, в апреле 1915 года, когда они остановились в нескольких верстах от Митавы, работы на фабриках прекратились. А прибывший утром батальон наших войск потребовал, чтобы фабрика, где он остановился, дала воду и электричество. Пришлось растопить печь. Батальон ушел, а командиру следующей прибывшей войсковой части местные жители заявили, что печь была затоплена для того, чтобы дать возможность германской артиллерии ориентироваться при стрельбе. В результате управляющий и владелец фабрики были заключены в тюрьму".

К допросам присоединялась иногда и провокация. "В той же Курляндской губернии, — пишет Курлов, — как мне было донесено начальником губернского жандармского управления — старик учитель, по происхождению немец, был задержан при разбрасывании прокламаций германского командования. Дело подлежало передаче военно-полевому суду, и виновному грозила смертная казнь". Курлов, сам старый полицейский, лично рассмотрел дело. И что же? "Обратил внимание на то, что означенные воззвания были разбросаны при случайном проходе учителя по улице малолетним газетчиком — местным латышом, который впоследствии и довел об этом до сведения полиции".

Рига висела на волоске

В апреле 1915 года немцы прорвали фронт и вышли к Митаве. "Меня вызвал к телефону генерал Апухтин и передал, что его, по-видимому, обходят и что дорога на Ригу свободна, — вспоминает Курлов. — Об эвакуации Риги нечего было и думать, в особенности ввиду доклада мне начальника Риго-Орловской железной дороги о том, что все подвижные составы посланы на встречу подходящих подкреплений, которые должны были прибывать с 5 часов утра следующего дня. Произвести эвакуацию Риги в несколько часов было немыслимо, и всякое начало ее вызвало бы неизбежную панику.

Как начальник гарнизона я имел 70 человек ополченцев и конвойную команду. Я послал состоявшего при мне ротмистра Канабеева к коменданту Усть-Двинской крепости с просьбой дать хоть две пушки для защиты железнодорожного моста или по крайней мере несколько динамитных шашек для взрыва его. Вернувшийся посланный доложил, что комендант не имел в своем распоряжении ни одного полевого орудия и подрывных снарядов. На ополченцев рассчитывать было нельзя, так как они разбрелись по городу и соединились с дезертирами отряда генерала Апухтина, которые затем были задержаны в Риге, в количестве двух тысяч человек. Мы пережили ужасную ночь. Достаточно было двух эскадронов, чтобы занять Ригу".

Однако тогда пронесло. Утром прибыли первые эшелоны 19-го корпуса генерала Горбатовского, переброшенного ставкой на рижское направление из Польши. А затем и остальные части 5-й армии. Ригу тогда отстояли.

Еврейский вопрос

В Прибалтийском крае Курлов на практике столкнулся с распоряжениями военного начальства о выселении местных жителей и о промышленной эвакуации: "Я получил приказание верховного главнокомандующего выселить из Курляндской губернии всех евреев без различия пола, возраста и положения. Курляндская губерния входила в черту еврейской оседлости. Снабжение госпиталей, а равно и вся торговля были в руках евреев. В местных лазаретах работало значительное количество еврейских врачей. Поголовное выселение вызывало приостановку жизни в губернии. Обо всем вышеизложенном я донес в Ставку, присовокупив, что массовое выселение невозможно к тому же и за недостаточностью вагонов. В ответ я получил подтверждение о неуклонном исполнении отданного приказания под страхом строжайшей ответственности".

Более того, Ставка приказала взять заложников из весомых по общественному положению евреев, например раввинов, и содержать их под стражей. Курлов выехал в Ставку. Выяснилось, что основанием для распоряжения о поголовном выселении евреев послужила гибель одного из наших полков под Шавли (Шяуляем): немцы застигли его врасплох, "что и было отнесено на счет шпионажа евреев". Курлов лично ходатайствовал перед главнокомандующим, убеждал, настаивал, и великий князь, уважавший мнение людей, которые могли его отстаивать, отменил свое распоряжение. "Вообще нельзя не сказать, что огульное обвинение евреев в шпионаже не имело под собой серьезных оснований, — пишет Курлов. — По данным контрразведки Двинского военного округа, процент евреев в этом отношении не превышал процента лиц других национальностей".

Тем не менее Ставка и дальше практиковала поголовное выселение всех жителей (а не только евреев) из прифронтовой полосы. Вот немцы взяли Либаву. "Надо было видеть картину этого нового переселения народов: шоссе от Прусской границы на Шавли и Ригу, а затем и далее было сплошь запружено беженцами, двигавшимися с семьями и скарбом, — свидетельствует Курлов. — Такое скопление народа на дорогах препятствовало проходу воинских частей, и военному начальству приходилось для последней цели выбирать и охранять параллельные пути".

Будущая гвардия большевиков

"Атмосфера взаимной национальной вражды в Прибалтийском крае все подогревалась, и требовались громадные усилия, чтобы сдерживать это настроение, — пишет Курлов. — Некорректное поведение некоторых из представителей поместного дворянства вынуждало прибегать к высылкам… На повышение такого настроения населения влияли и некоторые члены Государственной думы, в особенности князь Мансырев, прошедший, кстати, в депутаты благодаря немецким голосам, и латыш Гольдман, волостной старшина Курляндской губернии. Гольдман был одним из энергичных сторонников сформирования латышских полков. Командующий Северо-Западным фронтом генерал Алексеев запросил мое мнение, и я ответил, что считаю такое сформирование недопустимым. По окончании войны, каков бы ни был ее исход, существование таких национальных войск в местности, объятой пламенной ненавистью между отдельными частями населения, вызовет серьезные осложнения. Подвиги большевистской латышской "гвардии" Ленина наглядным образом подтверждают справедливость моих суждений.

Такими же бестактными выходками отличался и знаменитый "победитель под Митавой", перед которой германские войска остановились и на город не наступали, генерал Потапов. Он произнес речь о мощи латышского народа и его выдающейся роли в войне с Германией. Латыши поднесли ему почетную саблю. Перед войной он находился в отставке из-за болезни — умственное помешательство, а тотчас после революции стал одним из видных ее деятелей, в качестве военного коменданта в Петрограде".

Эвакуация рижской промышленности

"Если поголовное выселение жителей из угрожаемых неприятелем местностей отрицательно отразилось на государственной жизни России, то неизмеримо больший вред принесли эвакуации заводов, — вспоминает Курлов. — Причем в Риге находились некоторые — единственные в Империи — заводы, как, например, завод машинных масел Эльриха, удовлетворявший потребности флота, и оптический завод Герца, необходимый для артиллерийского ведомства.

Я приказал составить список заводов и фабрик города Риги, количество подлежавшего вывозу имущества и необходимых для этой цели вагонов. Число последних оказалось настолько значительным, что для эвакуации потребовалось бы более полугода. На особом совещании в Петрограде под председательством начальника генштаба генерала Беляева я высказался категорически против эвакуации, ввиду промышленного значения Риги для всей Империи, считая, что этот город надо защищать во что бы то ни стало, а в случае крайней необходимости прибегнуть к взрыву. Генерал Беляев энергично настаивал на немедленной эвакуации, причем проявил полное незнакомство с заводским делом, утверждая, что Русско-Балтийский вагонный завод может быть восстановлен в другой местности через месяц, между тем как полное восстановление его не могло бы осуществиться и в течение года.

Но раз решение совещания состоялось, к эвакуации надо приступить. В Ригу прибыли представители отдельных управлений военного министерства и целый ряд заводчиков центральной России, предъявивших мне требования о станках, так как их предприятия работали на военную оборону… Получалось странное впечатление о каком-то разграблении рижской промышленности.

Одновременно я получил приказание Ставки начать эвакуацию Курляндской губернии, уничтожать посевы, увозить всю медь до церковных колоколов включительно и уводить все население по мере наступления германцев, которое в это время опять началось. В первых числах июля прибыл один из чинов главного артиллерийского управления генерал Залюбовский. Между прочим, он отнес к торгово-промышленным предприятиям, подлежавшим вывозу, публичные памятники, колокола и медные крыши церквей. В общем, несмотря на проявленную энергию, эвакуация производилась недостаточно планомерно. Станки разных заводов смешивались, а памятник императору Петру I, отправленный морем, был потоплен. Таким образом, нарушенная промышленная жизнь торгового центра, обнимавшего около трети промышленности всей России, совершенно разорила Ригу. Внутри Империи эти заводы, вопреки утверждению генерала Беляева в совещании, восстановлены не были и часть станков совершенно пропала и даже была выброшена из вагонов. Между тем один Русско-Балтийский вагоностроительный завод мог выпускать в неделю до 300 вагонов, что имело особое государственное значение ввиду последовавшего уже к этому времени расстройства транспорта".

 

 

Литература:

Вечерняя Рига 19 февраля 2003

 

Counter CO.KZ